Алексей ФЕДЯРОВ. Сфумато

Алексей ФЕДЯРОВ. Сфумато. – М.: Захаров, 2019.

Алексей ФЕДЯРОВ. Сфумато. – М.: Захаров, 2019.

Как будет выглядеть высокотехнологичный мир будущего, где интернет и телепортация давно уже общее место, где людей лечат нанороботы, где телекинез, телепатия и полёты к звездам общедоступны – мы знаем по многочисленным фантастическим произведениям. Федяров рисует мир будущего, где все эти чудеса будущего – давно и навсегда пройденный этап развития человечества, и заглянуть за край Сингулярности позволяет его повесть «Сфумато».

Федяров Алексей. Сфумато. – М.: Захаров, 2019.

Номинировал Сергей Соболев

ОТЗЫВЫ ЖЮРИ

Владимир Березин:

РОССИЯ ВО МГЛЕ

«Сфумато» Алексея Федярова

Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала.

Александр Радищев

 Это прекрасная книга хорошего автора, и она, безусловно, достойна какой-нибудь премии. Например, даже какой-нибудь премии Сахарова (может, её дают за прозаическое произведение).

«Сфумато» — это дымка, мгла, так вот вам Россия во мгле, и нет уже кремлёвского мечтателя, сам Кремль срыт — зачем, почему — непонятно.

В чём там дело? Я не думаю, что нужно переживать из-за спойлеров, ведь мы перечитываем рассказ «Один день Ивана Денисовича» не потому, что забыли, что случится в конце, и не ожидаем, что перед сном в барак придёт комиссия Партийного Контроля и всем зека дадут вольную.

Итак, там такая Россия будущего, то есть 2032 года. Что-то произошло в мире в 2023 году, кажется, все страны подписали конвенцию о запрете ядерного оружия и из России его вывезли куда-то далеко (об этом говорится очень невнятно). В этом государстве будущего обнаруживается тоталитарный режим хуже сталинского. Диссиденты и просто неугодные рассажены по зонам, которые называются «кластерами». В этих кластерах происходит натуральный террор с не очень понятными целями, а на остальной территории страны хозяйничает компрадорская буржуазия, китайцы и западные монополии. Поэтому я бы сходу не называл эту книгу такой уж оппозиционной: ведь эта картина мира описывает всё то, что выражено в знаменитой (и выдуманной) цитате из Маргарет Тэтчер: «На территории СССР экономически оправдано проживание 15 миллионов человек». Так что тут воплощена известная пропагандистская идея о том, что Западу нужно жизненное пространство на Востоке. Короче, происходит размен ядерного оружия (и возможность заселения с экономической оккупацией) на возможность оставшимся у власти поедом есть свой народ, потихоньку уменьшая его количество. Зачем эта радость мировым демократиям — совершенно непонятно. Если мировое общество тут сдало разоружённую Россию упырям за лес и сало, так это агитация из совсем другого (политического) лагеря, вовсе не оппозиционного, а наоборот.

Но подробно описывать этот мир автору почему-то не хотелось, и он сосредоточился на бытовой жизни кластеров. Сперва рассказывается о Земле Франца-Иосифа, где живёт сорокалетний писатель-вдовец с малолетним сыном. Его изымают из места ссылки, долго бьют (он ничего не подписывает) и тут же расстреливают. Сын после этого попадает к соседке-ссыльной, немолодой знаменитой журналистке. Они перемещаются в якутский кластер, где живёт брат журналистки, тоже журналист, ставший сексотом и предательством сохранивший всем их жизни. Мальчик вырастает, у него появляется любовь, но в этот момент его сажают за драку (он не виноват).

В этот момент в Якутию, к опальному и тоже ссыльному чекисту, прилетает его ученик-чекист (не ссыльный, а вполне действующий), и из их разговоров читатель понимает, что речь идёт о готовящемся восстании элит. Мимоходом появляется честный олигарх, который сидит в лагере, к нему приезжает иностранец и предлагает войти в компрадорское правительство. Честный олигарх презрительно отказывается, а ему говорят, что вода камень точит. «Я и есть вода», — пафосно говорит честный олигарх и велит вести его обратно в барак. Для чего-то юношу-сироту и его девушку выдёргивают из ссылки и отправляют учиться в школу КГБ. Наученный несколькими тысячами таких романов, я начал думать, что сюжет повернёт в сторону теракта с участием этих подростков с последующим показательным процессом etc. Но нет, тут ничего не происходит. Чекиста-ученика зачем-то убивает красотка-чекистка, по совместительству жена старого сексота (и любовница молодого чекиста). Убивают и старого мужа-предателя, убивают вообще всех свидетелей чего бы то ни было. Бывшую знаменитую журналистку перевербовывают (может, потом и убивают, но это непонятно). В итоге двое молодых людей учатся в секретной чекисткой школе, а по голограммофону беседуют с бывшей знаменитой журналисткой. (Такое впечатление, что её тоже убили, но это как-то неточно. По крайней мере, в финале от её имени выступает та самая чекистская красотка, которую начальство называет то Викторией, то Лидой).

Но это всё неважно — потому что основное работающее вещество романа (как пишут в инструкциях к лекарствам) не в этом. Оно в описании «зоны», «ссылки», опрокинутой в недалёкое будущее. То есть это даже не современность, а такое общество без технологий на уровне лагеря или бараков ссыльнопоселенцев родом из известного фундаментального труда Александра Солженицына. Я, в общем, с уважением отношусь к такого рода агитационной литературе. Но надо понимать одно её свойство. Эта литература — всегда манипулятивная. Когда она лучше всего воздействует на обывателя? А тогда, когда обывателю в мелких подробностях показывают то, как его выколупывают из его уютной норки, его жену и дочь насилуют, он мёрзнет в бараке, а его потомство загибается в услужении у Левиафана. И это должно быть подробно, очень подробно описано. Только тогда можно закрыть глаза на картонность персонажей и нелепости сюжета — потому что рефлексия срабатывает по триггерным словам и сценам. Манипулятивно? Ну да, а что вы хотите от идеологической литературы?

Но такую агитационную работу губит половинчатость, — это как неловкое и суетливое убийство кошки. Пропаганда должна быть последовательна и логична. Непростительно делать высказывание запутанным, агитация не должна быть мутной, как дымка на старинных портретах, — то самое, что искусствоведы зовут «сфумато». Нужно уйти либо в настоящую литературу, в ад прозы, сопоставимой с шаламовской, либо в чистую агитацию.

А тут всё многозначительно и туманно, да и кончается так же:

«— Они живут и верят. Как? Ведь они всё видели. Они знают, что ничего больше нет. Их самих нет. Как?

Лида смотрит на Дениса Александровича, она в красивом узком платье сидит напротив за низким столом: начальник любит, когда низкий стол и кресла, когда узкое платье.

— Мы им дали стаю мёртвых птиц, Лида, — отвечает Денис Александрович.

— Как?

— Ты идёшь на охоту, стоишь, ждёшь, ты стреляешь и ни разу не попадаешь, но кто-то рядом говорит: «О, чудо, летят мёртвые птицы». И ты веришь. Потому что в это легче поверить, чем в то, что ты не попал.

— Но они же умные. Виктория. Давид был умный. Стас — умный.

— Все и всегда выбирают мёртвых птиц».

В этой сцене я предполагаю конструкцию «вот так мы дурим этих диссидентов», которой должно противостоять «не верь, не бойся, не проси». Но, Боже мой, почему это всё должно быть так нелепо, почему для понимания высказывания нужно лезть на шкаф, вытягивать шею в форточку и изгибаться? Чтение не должно замещаться рефлексией на триггеры.

И да, тут повсеместный «пелевин» с его чекистами-оборотнями, торшером Мафусаила и прочим абсурдом. Но один Пелевин уже есть, и, гарцуя на своей лошади, кричит, что Боливар не снесёт двоих. Но я вовсе не пеняю автору отсутствием «весёлого абсурда» (тема не весёлая, чего уж там), а просто пытаюсь понять, работает ли такой метод конструирования реальности.

Но вот что мне кажется — у этой литературы есть свои, вполне новые горизонты. Бог с ней, с запутанностью и манипуляцией, именно эта конструкция имеет будущее — вязкий, плотный текст, предсказуемость, удовольствие читателя от того, что он узнал знакомые страхи. Но беда такого рода агитации — общая с политтехнологией выборов. Агитировать начинают внутри своих сторонников, а не налаживая диалог с колеблющимися. Так что, конечно, роман не для любого человека, любящего прозу и не любящего власть, но свой читатель у текста несомненно есть.

С чем мы и поздравляем автора.

Мария Галина:

У этого текста такое странное представление номинатора («Как будет выглядеть высокотехнологичный мир будущего, где интернет и телепортация давно уже общее место, где людей лечат нанороботы, где телекинез, телепатия и полёты к звездам общедоступны – мы знаем по многочисленным фантастическим произведениям. Федяров рисует мир будущего, где все эти чудеса будущего – давно и навсегда пройденный этап развития человечества»), что я вообще была уверена, что мне подсунули другой роман.

Тот, что читала я,  о том, что диктатура может сохранить свои типологические  (исторические) черты при самом причудливом внешнем оформлении и самых нелогичных и противоречивых пропагандистских конструкциях. Мы, в общем, и так догадывались, и самое грустное в «Сфумато», что в нем увы, очень мало фантастики и очень много прогностики – частью уже сбывшейся (тот же запрет одиночных пикетов под разными странными предлогами). К вечной теме разделения интеллигенции и народа, и что интеллигенция самавиновата, поскольку народ презирала и ни во что не ставила, я не знаю,  как относиться, потому что сама себя к интеллигенции не причисляю, но для автора она, кажется, важна – по крайней мере хочется с ним спорить,  это уже хорошо. Что до сюжета, то насколько я поняла, то перед нами планы в планах и колеса в колесах – на деле эти (омерзительные, циничные, драконовские, выбирайте сами) порядки ГУЛАГа поддерживают делящие Россию между собой  представители некоего мирового сообщества (фактически оккупанты), скупившие всю элиту, которой в стране, выдоенной досуха, сделалось неуютно – домик в Шотландии для семьи и детей награда за сотрудничество, кого прикармливают, кого выбивают. Здесь вся конструкция ГУЛАГа только прикрытие для некоей международной верхушки, раздербанившей Россию и поделившей власть с отдельными ее представителями  властных структур — там свой аппарат подавления неугодных, но несравненно более мягкий.  Вроде на освободившихся пространствах они строят прекрасное новое общество, но мы его не видим (возможно, это такая же циничная ложь и пропаганда, как и все остальное), основное действие происходит в «кластере» на земле Франц-Иосифа, куда ссылают инакомыслящую интеллигенцию. В общем, за что и почему ее, прозападно настроенную, туда ссылать и вообще зачем  косплеить ГУЛАГ-ГУЛАГ, с точки зрения стратегии не очень понятно. Но возможно, это такой долгоиграющий чекистский заговор. Чекисты путем длительных и рассчитанных манипуляций (подстав, искусственно созданных ситуаций),  воспитывают крысиного волка, как я поняла, чтобы добраться до верхушки (был такой фильм «Принцип домино» с Хэкменом, а тут еще и Шарон Стоун из «Вспомнить все», жена на задании).  Надеюсь, я поняла правильно, поскольку немножко запуталась.

В общем перед нами с поправками Островная империя из недописанного романа Стругацких; или «Райская машина» Михаила Успенского с той только разницей что никакой райский машины нет, а золотой миллиард есть.  В конце концов лучшие смиряются и выбирают сотрудничество, а несмирившиеся, робкие и продажные выбиваются действующей машиной… Циничные и эффективные остаются где были —  манипулировать лучшими. Надо сказать, что в романе яркие, запоминающиеся женские образы, а  мужчины как-то трудноразличимы, за исключением доносчика-мученика Давида Марковича и его симпатичного приятеля-завмага. Но саму суть системы автор, судя по его биографии,  вскрывает, как ни дико это звучит применительно к фантастическому тексту, до ужаса реалистично.

Глеб Елисеев:

Очень странный текст, происхождение которого я могу объяснить только при помощи следующей гипотезы: автор написал повесть об СССР конца сороковых годов, но в издательстве ему объяснили, что им «этого добра и даром не нать». Дескать, если они возжелают что-либо опубликовать о сталинских репрессиях, то обратятся к текстам очевидцев этого времени, переиздадут там В. Гроссмана или Б. Ямпольского. Тогда-то отвергнутому автору и пришла  в голову «гениальная» идея: «А переделаю я повестуху в «типа фантастическую»! Авось прокатит…»

Потому что, как иначе объяснить явное смешение в произведении психологии и даже каких-то конкретных черт СССР середины ХХ века с рассуждениями об относительно близком будущем, где мир перестроен по схеме, навязанной всем «мировым правительством» (хорошо еще, что не рептилоидами). Нет, я тоже ничего хорошего в современном рептилоидном глобализме не вижу, но считаю, что «прекрасный новый мир», который нам скоро построят, ни в коей мере не будет походить на лубочный тоталитаризм «Центрального конвенционального совета, который представил на страницах своей повести А. Федяров. Все будет гораздо гибче, тоньше и замаскированней.

Автор погнался за «эффектом ужаса», чтобы  в результате получился этакий недогибрид из повести о прошлом и вставок с сентенциями о непроработанном и малопонятном «будущем». Да еще с якобы актуальными политическими выпадами, которые могут сопровождаться аллюзиями на гораздо лучшие фантастические тексты (например, в «Сфумато» упоминается, что в грядущей России никто не знает имени президента и даже есть сомнения в его реальном существовании (ага, «Эдем» покойного пана Лема все читали, намек засчитан). В итоге подобный «винегрет» читать тяжело и даже неприятно. Потому что постоянно чувствуешь себя обманутым: обещали фантастику, а предложили какую-то недоделанную «политоту».

Отсюда и проблема с оценкой. Если рассматривать повесть как «чистую НФ», то, как говорится в старой школьной байке, «тут единицы много, «минус три» надо ставить». Если же оценивать текст, как изувеченное самим автором произведение о временах сталинизма, то все могло бы выглядеть вполне приемлемо. Могло бы. Но не выглядит.

Ирина Епифанова:

Читала и думала, что авторам антиутопий в этом году трудно: какие бессмысленные законы и запреты, какой театр бюрократического абсурда ты ни придумай, всё меркнет на фоне нынешних реалий.

Но это так, лирика, а текст хороший. Чудится (почти неизбежное в таких случаях) влияние Оруэлла и Стругацких («Град обречённый»). Хороший язык, психологизм на высоте, мудрая и горькая ирония. Ну и самое интересное, как и у Оруэлла, это диалоги диссидентов и палачей:

«Затем вы и нужны, потому всех вас нельзя в якутские карьеры. Никто, кроме вас, врагов народа, не расскажет про вас народу лучше. Ты нужен, сам народом не будучи, чтобы ему, народу, рассказывать, какой он великий и с хитрецой, и про себя, какой ты подлый враг — сало народное жрёшь задарма, толку от тебя никакого, одни диверсии».

Евгений Лесин:

Как всегда, в смысле, как это принято у писателей-фантастов, невероятно длинно и сверхбезумно затянуто. Но смешно. Мне понравилось. Да, напоминает Владимира Сорокина. Но и у Сорокина, рассказы хорошие, а романы скучные. Хотя есть забавные места. Здесь та же история. Читать можно, бумажную такую книгу я бы читал не без удовольствия:

«— Что за ЦПС? – очень серьёзно переспросил Иван Павлович.

— Центр противодействия содомитам, – так же мягко ответил оперуполномоченный.

— Чем я могу вам помочь?

— Я, собственно, познакомиться. Объект у вас поднадзорный, государственная продуктовая лавка.

— Так нас по этой части Центр противодействия чуждым ценностям надзирает.

— ЦПЧЦ эффективно продолжает функционирование. ЦПС выделен из него ввиду особой важности данного направления деятельности, — официально и неожиданно строго ответил оперуполномоченный…»

Не скажу, что все именно так и будет, но очень похоже.

Оруэлл? Ну конечно, он, миляга. Только у того как-то мрачно, угрюмо, не по-русски, а здесь все просто, знакомо и даже мило, будь оно проклято: «Затем вы и нужны, потому всех вас нельзя в якутские карьеры. Никто, кроме вас, врагов народа, не расскажет про вас народу лучше. Ты нужен, сам народом не будучи, чтобы ему, народу, рассказывать, какой он великий и с хитрецой, и про себя, какой ты подлый враг — сало народное жрёшь задарма, толку от тебя никакого, одни диверсии. Агент, одно слово. Чей — неважно, это по обстоятельствам. Вот и выходит, что ты со своей газетой в деле борьбы с вами незаменим. Они, кроме неё, ничего не читают. И им хорошо».

Ах, ужасное недалекое будущее и прекрасное мрачное прошлое. Все было, ничего не меняется и никогда не изменится. Предвидеть – значит, просто не особо надеяться. Автор и надеется. В отличие от героев, которые, впрочем, тоже ни на что не надеются. Так ли все будет? Или хуже? Нет, все будет именно так, точнее, уже почти наступило:

«— Помнишь, я рассказывал тебе как-то про чекистов, которые со мной сидели в Якутске? Тех, что комбинацию разрабатывали, как до «первого» дотянуться и доложить ему обстановку.

— Помню, — ответил Давид Маркович, — они все сдали друг друга.

— Да, сожрали себя. Это нормально, их так затачивают, «вовремя предать — это предвидеть», есть такая поговорка у них. Поэтому заговоров у них не бывает. Но я не об этом. Знаешь, чем они больше всего возмущались? Что Москву демонтируют. Очень быстро демонтируют, а людей развозят. Сами же и планируют, как и куда развозить. И тем, что их серое здание снесли среди первых. Что раскидали их управления по кластерам. Что не знают, где их «первый» и где самый «первый», что команды им приходят от начальников департаментов, а они все — из конвенциональных, не коренные чекисты, и даже если и русские, то неизвестно откуда, никто их раньше не видел. А есть и вовсе не русские. Немцы есть и американцы, понимаешь? А Большой Реновацией и вовсе китаец руководит…»

Взгляд, конечно, варварский, но верный. И роман – невеселый, зато смешной. Потому что страшный. Хотя теперь-то чего уж бояться?

Екатерина Писарева:

Ежедневно мы читаем огромное количество новостей – к знакомым пришли с арестами, люди противостоят давлению системы, случаются трагедии, срок обсуждения которых – пара фейсбучных дней. Мы уже живем в этой антиутопии – Федяров предлагает нам свой вариант развития событий к 2032 году.

Про этот текст мне вообще ничего не хотелось бы говорить – я читала его последним, и он оказался ровно таким, как я ожидала. Предыдущие тексты Федярова «Человек сидящий», как и «Невиновные под следствием» (об уголовном устройстве в России) произвели ошеломительное, жуткое впечатление. «Сфумато» же, увы, слабее – для политического высказывания это слишком пространно, а для художественного литературного произведения – слишком агитационно.